История — наставница жизни

История вынуждена повторяться, потому что в первый раз мы обращаем на нее слишком мало внимания. История учит нас, что она никого ничему не учит. История, по-видимому, только тогда и нравится, когда представляет собою трагедию, которая надоедает, если не оживляют ее страсти, злодейства и великие невзгоды.

 Эмиграция.  Жизнь и творчество Г. Иванова в довоенный период
Страница 1

Материалы » Георгий Иванов (из истории русской эмиграции) »  Эмиграция.  Жизнь и творчество Г. Иванова в довоенный период

Год, проведенный в Берлине, явился временем подведения итогов. Г. Иванов переиздавал свои сборники стихов, участвовал в переиздании альманахов «Цеха поэтов», предпринял усилия продолжить и другие «цеховые» традиции. Только переехав весной 1923 г. в Париж, он окончательно осознал, что транзитное состояние между «там» и «здесь» завершилось, начинается новый период жизни, открываются новые горизонты творчества.

Сложной и противоречивой была культурная и научная жизнь эмиграции. «… Когда на родине было провозглашено истребление традиции и национального самосознания, – пишет Михаил Назаров. – на долю тех представителей народа, которые оказались – пусть в чужих странах, но в мире сохранивших традиционных ценностей – выпала труднейшая задача: продолжить, в меру возможностей, духовное творчество своей нации».[50]

«Уходящие тени» – так в 1921 году назвал белоэмигрантских литераторов Н. Мещеряков в одном из своих очерков. «Вспомните, читатель, картину Максимова «Все в прошлом», - писал он в журнале «Красная новь». – В кресле сидит старая дама-помещица. Кругом цветущие кусты сирени. Вдали помещичий дом. Старая дама глубоко погружена в воспоминания молодости. Она живет только ими. Она не видит молодой, новой жизни, которая пышно расцветает вокруг нее. Эта картина часто вспоминается мне, когда я читаю белогвардейские книги и журналы».[51]

Эмигрантская жизнь мало привлекала известных писателей-эмигрантов, они жили воспоминаниями о России, той России, которая была им близка и знакома. А. И. Куприн, говоря о своей жизни на чужбине, жаловался: «Ну что же я могу с собой поделать, если прошлое живет во мне со всеми чувствами, звуками, песнями, криками, образами, запахами и вкусами, а теперешняя жизнь тянется передо мною как ежедневная, никогда не переменяемая истрепленная лента фильма».[52]

Для И. А. Бунина, например, основной темой стал мир русской помещичьей усадьбы. «Это был человек, - писал Симонов, - не только внутренне не принявший никаких перемен, совершенных в России октябрьской революцией, но и в душе все еще никак не соглашавшийся с самой возможностью таких перемен, все еще не привыкший к ним как к историческому факту».[53]

К такому же типу эмигрантов принадлежал, пожалуй, и Георгий Иванов. Слово «эмиграция» И. Одоевцева не очень любила: «Мы никогда не чувствовали себя эмигрантами. Мы были и останемся русскими писателями».[54]

На мировоззрении г. Иванова в эмиграции сказалось его политические взгляды. Он, как, к примеру, З. Гиппиуз и О. Мережковский, всегда был за интервенцию и на протяжении всей жизни не оставлял надежды на свержение большевистского строя.

Нам трудно сказать, был ли Георгий Иванов монархистом, так как на это нет прямых указаний. Во всяком случае, царская семья периодически всплывает в его творчестве, как осколок старого мира, более правильного мироустройства, нежели советская власть.

Образы царской семьи романтизируются, наделяются сакральным смыслом:

* * *

Эмалевый крестик в петлице

И серой тужурки сукно .

Какие печальные лица

И как это было давно.

Какие прекрасные лица

И как безнадежно бледны -

Наследник, императрица,

Четыре великих княжны .[55]

Тоска по потерянному миру, по безнадежно ушедшему миру сквозит и в поэзии Г. Иванова, и в прозе. «Распад атома» показывает героя не только в состоянии крайнего отчаяния, но и в исторической перспективе: «Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?»[56]

Та же тоска определяет и тональность его воспоминаниий. В мемуарной литературе о серебряном веке Георгию Иванову принадлежит своего рода первенство. И хотя эта обширная литература не началась с этого писателя, однако трудно назвать запомнившиеся мемуары, написанные до «Китайских теней». Их Г. Иванов начал писать в середине 1924 г., еще не прожив и года в парижской эмиграции.

Попытаемся проанализировать источниковедческую ценность этих сочинений.

Как личность и как писатель Г. Иванов целиком зависел от петербургской атмосферы, и ее исчезновение переживалось им как личная утрата. В этом расположении духа он, естественно, и обращается к мемуарам – к роду литературных упражнений, к которому эмиграция проявляла особенный интерес.

Страницы: 1 2 3

Язык древнего Египта.
Изобретение письменности - это свидетельство рождения нового мента­литета, гигантский скачок в области мате­риальных и интеллектуальных возможнос­тей цивилизации. Египетский язык образует особую группу афразийской (семито-хамитской) языковой семьи. Его носители осели в долине Нила около 5 тыс. до н. э. Дре ...

Захватнические войны Цинов
Постепенно маньчжурская знать становилась составной частью господствующего класса Китая, возглавлявшей феодальную иерархию империи. Завоеватели-маньчжуры заимствовали у китайцев культуру, многие обычаи, структуру государственных учреждений, религию и идеологические доктрины, отказались от шаманизма, которы ...

Выводы
Так как реформы танзимата в той или иной мере противоречили традициям и шариату, а также затрагивали материальные и социальные интересы чиновников, духовенства и других феодальных элементов, то их осуществление требовало больших усилий и часто оказывалось малорезультативным. Реформы танзимата при всей их пр ...